"А потом, никаких неприятностей, за исключением того, что они пытались выкинуть меня из Белого Дома во время всей этой байды с импичментом. Я назвал охранников Нацистскими хуесосами, и, чтобы попасть в Белый Дом, мне пришлось дать обещание, что я никого больше не назову Нацистским хуесосом. В конце концов они пустили меня внутрь".

После этого случая я решил очень вежливо вести себя с Дорожным Патрулем Калифорнии. На заднем стекле машины у меня всегда была приклеена эмблема Национальной Стрелковой Ассоциации, так что любой легавый мог ее увидеть, когда я проезжал мимо. А в бумажнике имелся полицейский значок - это тоже много раз помогало" (Из интервью журналу High Times).

В конце 70-го Хантер выдвигает свою кандидатуру на пост шерифа в округе Питкин, штат Колорадо, от движения Freak Power Uprising - он предлагает переименовать Эспен в Фэт-Сити и легализовать продажу наркотиков. До победы ему не хватило всего 465 голосов. Выборы привлекли к себе внимание национальной прессы и телевидения - "просто еще один кислотный урод в Королевстве Уродов". Но "урод", как и Уильям Берроуз, оказался на редкость живучим - наглядное свидетельство всей лживости Наркоистерии. Шум вокруг кампании Томпсона убедил амбициозного издателя журнала "Роллинг Стоун" Йена Веннера, что лучшей кандидатуры в качестве редактора международного отдела ему не найти. 1октября 1970-го в 67-м номере "Роллинг Стоун" выходит первая статья Хантера "Битва за Эспен", повествующая обо всех подробностях вакхо-кислотной предвыборной гонки за пост шерифа. Том Вулф включает отрывок из "Ангелов Ада" и весь отчет о Дерби в Кентукки в свою неподъемную антологию "Новая Журналистика" - только Вулф и Томпсон представлены там дважды.

В итоге то, что начиналось как чистое Гонзо-журналистское безумие, закончилось появлением одного из самых впечатляющих романов второй половины двадцатого века, и одного из самых правдивых. Все остальное - как и жизнь Томпсона - уже история, вернее множество историй вокруг одного человека чудовищной воли и сумасшедшего чувства юмора, человека, который никогда не сказал себе "нет", выжил и продолжает издеваться над окружающим миром в свое удовольствие. "У "Страха и Отвращения в Лас-Вегасе" есть все элементы классических мифологических историй, - замечает продюсер Лайла Набулси, которая пятнадцать лет пробивала проект экранизации романа. - Рауль Дьюк и Доктор Гонзо - два антигероя, которые отправляются в ад, принимают волшебные снадобья, блуждают в лабиринтах своих галлюцинаций, сражаются с ветряными мельницами и выживают, и мы отправляемся в путешествие вместе с ними. Это ужасает, это смешно, и то, что было правдой в начале семидесятых, остается правдой сегодня. Эта книга охватывает целый временной отрезок, когда у многих просто лопнуло терпение и эмоции хлестали через край. Это было Последнее Путешествие. Но эта книга, в конечном счете, о надежде. Хантер говорит, что вопреки всему хорошие времена настанут: потому что эта вера - единственное, благодаря чему мы можем выжить".

"Страх и Отвращение в Лас-Вегасе" стал культовой книгой западной молодежи, которой по душе был обратный код, предложенный Томпсоном - тотальный гедонизм, черный юмор, стеб, переплетение насилия и наркотиков. Его яростный, агрессивный и грубый стиль не имеет никаких аналогов. Он использует длинные, сложные предложения, которые в то же время могут быть понятны любому, - в них всегда есть смысл. Томпсон с большой изобретательностью обращается с английским языком, мастерски используя сленг, различные жаргоны и речевые обороты. Его не без оснований считают королем черного юмора. Пи Джей О`Рурк, друг Томпсона, говорит, что он больше поэт, чем журналист: "Две вещи резко отделяют Томпсона от примитивного стада современных литературных деляг, претендующих на радикализм: Во-первых, Томпсон просто лучше пишет: Во-вторых, он заставляет нас смеяться. Мы вряд ли в состоянии сделать это во время перфоманса: скажем, "В ожидании Годо", даже если у нас и сносит башню так же сильно, как и у Рауля Дьюка. Хантер Томпсон берет самые темные и мрачные темы онтологии, самые жестокие гносеологические вопросы и в своей, присущей только ему, манере излагает их, заставляя нас сгибаться пополам в истерическом приступе хохота, наши тела от подмышек до тазового пояса сводит в судороге, колени предательски дрожат, пиво хлещет из наших носов. Мы смеемся так сильно, что в любой момент можем в хохоте проблеваться, точно так же, как 300-фунтовый Самоанский адвокат Доктор Гонзо в романе".

""Страх и Отвращение в Лас-Вегасе" несколько лет следовал за мной по пятам, - добавляет режиссер Терри Гиллиам. - Десять лет назад появился сценарий, и я тогда подумал: "А было бы интересно начать девяностые с этого фильма", но в то время я был занят чем-то другим, и проект так и остался на бумаге. А еще художник Ральф Стэдмэн, иллюстрировавший эту книгу и публикацию в "Роллинг Стоун" мой очень хороший друг. Но когда идея фильма появилась вновь, то я вспомнил, насколько смешна и одновременно жестока эта книга. Мир политической корректности еще не существовал, когда Хантер написал "Страх и Отвращение", и я надеюсь, что она больше не будет существовать после выхода этого фильма. С восьмидесятых я остро ощущаю, что мы прошли через время постоянного ущемления самовыражения, когда все несло на себе печать подавленности. Все боялись сказать, что они чувствуют, боялись жить экстраординарной, разнузданной и дикой жизнью, и пришло время сорвать эти оковы. Роман Хантера похож на репортаж военного корреспондента с передовой. Но это была не просто бомбардировка, а самобомбардировка: он как будто забрасывал в себя наркотики, как снаряды, а полем битвы был его мозг. Но, вместо того, чтобы поехать туда, где взрываются настоящие снаряды и гибнут реальные люди, он поехал в самое сердце Америки - в Вегас. И при этом книга написана так, будто он действительно побывал в самой гуще сражения. Роман уже выразил себя. Теперь наша очередь".

Книги Доктора расходятся огромными тиражами, и людей, которые хотят слушать "лишенного надежды Либерала", становится все больше и больше. Последнее время я все чаще вспоминаю "Последние Слова" Берроуза: "Как я ненавижу тех, кто служит делу распространения конформизма. Ради чего? Представьте себе стерильную банальность свободной от наркотиков Америки. Ни одного наркомана, одни хорошие, чистые, порядочные американцы от моря до зиящего моря. Избавление от всей инакомыслящей части, как от нарыва. Никаких трущоб. Ни намека на тайные операции. Вообще ничего. Прямо на бесчувственных улицах среди бела дня. Без слов. Насколько хорошо будет при полном конформизме? Что же будет с неординарностью? А с личностью? А с тобой и со мной?"

 Пренебрегать - значит недостаточно злоупотреблять